РЕНЕГАТЫ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » РЕНЕГАТЫ » Предисловие » Дары осени


Дары осени

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Дары осени
3 ноября 842 года; республика Кэниер, поместье графства Кардофф
http://funkyimg.com/i/2bwPU.gif http://funkyimg.com/i/2bwPV.gif
Гвен Ригхан и Алан Ригхан
http://funkyimg.com/i/27jbx.png
Время беспощадно ко всем. Оно меняет людей, иногда до неузнаваемости, особенно в юности. Как узнать ту, кого не видел семь лет? Как признать в прекрасной юной леди свою маленькую сестру? Задача не из легких, возможно, она и вовсе невыполнима. Но юный виконт желает попытаться. Он знает, что должен поддержать дорогую сестру, лишь недавно лишившуюся мужа, помочь ей вновь найти радость в жизни. Так какие же сюрпризы ждут юных наследников на тернистом пути воссоединения?

+1

2

Она всё-таки избавилась от своего мучителя. Это было непросто, и до последнего Гвен сомневалась, что сможет произнести два страшных в своей простоте слова. «Убейте его». Она никогда не была жестока, просто судьба её не пощадила. Любимая дочь, обласканная и избалованная родителями, она столкнулась с настоящим кошмаром, выйдя за выбранного Ригханами жениха.

Герцог Марселетт был уродлив – не только своей старостью, но самой своей сутью. В нём не было ничего, из чего можно было бы вырастить хоть крошечный росток любви. И, не сумев полюбить, Гвен возненавидела мужа. Было бы легче, если бы он ненавидел тоже. Но ему злость жены даже нравилась. Глядя, как она сжимает кулачки, как сверкает глазами, одним взглядом говоря «ненавижу!», старый вельможа кривил губы в улыбке. Он знал, что эта ненависть беззуба, бессильна. Что его юная супруга никогда не решится навредить ему. Что ж, какое-то время Гвен и правда не решалась. А потом она поняла, что больше не может – и, что главнее даже – не желает терпеть. Никаких усмешек, никаких обидных слов. И синяков больше не надо, тёмных синеватых пятен, проступающих на нежной коже. Их Гвен старательно прятала за широкими рукавами, прикрывала массивными браслетами и стыдилась этих отметин, хоть вовсе не была ни в чём виновата.

Прошло четыре года, и отвращение пересилило страх. Теперь Марселетт отправился в могилу, а юная вдова отгородилась от мира траурной вуалью и безразлично кивала в ответ на соболезнования. Она похудела, побледнела, будто и вправду скорбела, но мнимое горе не отняло у неё красоты.  Герцогиню провожали внимательными взглядами, вслед неслись шепотки: скоропостижная смерть немолодого, но отнюдь не болезненного мужчины не осталась незамеченной сплетниками. Кто-то осторожно предполагал, что Гвен Ригхан избавилась от супруга ради наследства и герцогских привилегий, но выгода была сомнительная: титула бездетная вдова не унаследовала, а немалое богатство тут же потекло в карманы к более расторопным родственникам Марселетта. Сама же Гвен ничего так не хотела, как вырваться из этого дома и вернуться обратно в Кардофф, где ей всегда были рады.

Дома тоже пришлось слушать слова утешения. Изабель, разумеется, видела, что дочь вовсе не раздавлена горем, но безукоризненно соблюдала приличия. Когда вдова вернулась к родителям, в доме сразу стало намного тише: домочадцы старались не хлопать дверями, ходили едва не на цыпочках. Музицировать никто и не думал, разговоров о покойном герцоге старательно избегали. За последнее Гвен была особенно благодарна родителям, но покоя в родных стенах так и не обрела. Марселетт преследовал её даже на земле, на которую не имел никакого права. Ей казалось, что она по-прежнему слышит тихий, чуть дребезжащий смех герцога, чувствует, как холодные пальцы смыкаются у неё на горле. Гвен просыпалась с криком, понимая, что только что видела кошмар, но ощущение реальности этого кошмара не покидало её ни днём, ни ночью.

А потом приехал Алан. Брат и сестра не виделись без малого семь лет, и женщина стыдилась себе признаться, что почти забыла его лицо. В памяти остался только смутный расплывчатый силуэт да образ вихрастого непослушного подростка, с которым они вместе бегали по саду. И так сложно оказалось совместить это туманное воспоминание с живым, настоящим человеком, который перешагнул порог. Алан примчался из Грэтта, услышав о постигшем сестру горе, и Гвен едва не разрыдалась – не от печали, конечно, а от облегчения – что он наконец приехал. Она поднялась навстречу ему, ступившему на порог гостиной, откинула покрывало с лица, чтобы брат тоже увидел её и вспомнил. Гвен боялась, что он не узнает её после долгой разлуки.
«Я изменилась, - думала она. – Подурнела, быть может, осунулась и совсем не похожа на ту девочку, которую он помнит».
Гвен протянула руки навстречу брату, но сама ни сделала ни шага, будто боялась – оттолкнёт.[AVA]http://s4.uploads.ru/2VCE7.jpg[/AVA]

Отредактировано Гвен Ригхан (2016-06-30 12:05:23)

+1

3

внешний вид

https://67.media.tumblr.com/05d01b1c229aac888946367135fd0580/tumblr_o0njs1oY1e1rsoylno3_400.gifhttps://67.media.tumblr.com/c6db36df93d78f3fcf9d98c11c0614c2/tumblr_o0njs1oY1e1rsoylno4_400.gif

Под копытами Делира поднимались клубы пыли, дробились дорожные камешки, но скрежет их терялся среди свистящих порывов ветра, терзающих уши, бьющих, словно наотмашь, по лицу. Гравийная дорожка к белокаменному поместью Ригханов была знакомой с детства, почти родной; по ней, точно так же, как сейчас, Алан возвращался из Семероля, окончив наконец Академию. Младший лейтенант, гвардеец, лучший фехтовальщик среди выпускников! Сир Гидеон обязан был гордиться.
Но сейчас повод был несколько более печальным – с одной стороны. С другой же, юноша не мог не радоваться, ведь сейчас, совсем скоро он увидит Гвен! Его маленькую сестренку, его солнышко, собственную кровь. Семь лет – огромный срок, на самом деле, пусть они и были наполнены письмами, которые теперь аккуратной стопкой лежали в покоях Алана. Он понимал, что Гвен изменилась, выросла наверняка, что черты лица той тринадцатилетней девочки, которую он целовал в лоб перед отъездом, скорее всего, заострились. Но глаза не могли измениться. Алан верил.

- Стой! – выкрикнул он, натягивая поводья. Жеребец под ним вздрогнул, заржал возбужденно, но остановился, прежде потоптавшись недовольно на месте, поднимая копытами клубы пыли с земли.
Подоспели слуги, придержали ретивого скакуна, Алан же ловко соскочил на землю. Перчатки он стягивал уже на ходу, торопливо преодолевая десяток мраморных ступеней, прежде чем тепло холла опалило душным жарок обветренное после дороги лицо. Путь от Грэтта занимал время от полудня до сумерек, и на исходе осени этого времени вполне хватало, чтобы ветра успели несколько измучить.
- Леди Гвен, - выдохнул юноша, инстинктивно потирая ладони – согревал руки. – Где она?
Солнце давно скатилось за горизонт – в дороге виконта задержала новость о браконьерах в его охотничьих угодьях, и ему пришлось раздавать распоряжения на счет того, как разобраться с этой проблемой. Править землями – утомительное дело.
- Леди в главной гостиной, - с готовностью сообщил слуга, принимая из рук лейтенанта дорожный плащ. – Граф и графиня отбыли отдыхать, Ваша Милость. Сообщить им о Вашем прибытии?
Алан только головой мотнул отрицательно, дернул, оправляя, бархатный дублет, и не заметил, как ноги понесли его к гостиной. Преодолеть всего два зала, распахнуть, не обращая внимания на лепет слуг, три тяжелые двери, чтобы после, забыв, как дышать, замереть на пороге гостиной.
Девушка в черных одеждах мало походила на его маленькую сестру. Выросла, обрела новые черты, темные волосы теперь лежали послушно, украшения были массивнее… И глаза грустнее. Но, все же, это были те самые глаза, единственное, что из образа Гвен память воспроизводила четко.
- Гвен, - юноша улыбается – широко, открыто, лучезарно. Не скрывает радости.
Он в три шага преодолевает расстояние между ними, льнет под девичьи руки, обхватывает сестру за талию и, словно та и не весит ничего, поднимает над устеленным коврами полом, надежно прижав к себе. И, смеясь, как мальчишка, кружит, успевая только краем глаза увидеть, как красиво блестят кружева платья на фоне языком пламени в камине.
Гвен изменилась. Она стала взрослой, совсем. И прекрасной, тут и спорить нечего. Они были похожи с Аланом, любой бы сказал это – линия скул, разрез глаз, то, как дергались уголки губ, предвещая улыбку… Виконт тоже изменился за эти семь лет – пусть голова и осталась вихрастой, непослушной, мальчишеской, пусть темно-карие глаза и блестели, по большей мере, озорством, размах плеч стал едва ли не в два раза шире, руки окрепли, держа верно не только меч, но и девичье тело, а щеки и подбородок «украшала» щетина – мать точно прочитает лекцию о том, что наследник рода похож не на виконта, а на столичного разбойника, видят Боги. Да и плевать.
Он отпустил сестру нехотя, откровенно неохотно, аккуратно опустил на пол и чуть отстранился. Ладони огладили хрупкие плечи, пальцы коснулись нежной щеки… «Красивая,» - только и твердил разум, восторженным блесков в глазах выражая все свои мысли.
- Боги, я наконец-то увидел тебя, - сбивчиво звучит, голос охрип – от волнения. – Моя прекрасная сестренка, знала бы ты только, как я скучал!
И вновь – Алан порывисто обнимает девушку, на миг зарывается носом в макушку, дышит запахом ее волос, а после – увлекает на тахту, тянет за руку, усаживает бережно, как ребенка, и все норовит ненароком коснуться, словно убеждаясь, что сестра настоящая, что она рядом, покуда не сжимает уверенно ее ладонь – так отчего-то спокойнее.
- Какая же ты стала красивая, - с улыбкой выдает юноша, смущенно ерошит собственные волосы, но взгляда не отводит. – Ты… как ты? Дома все в порядке?
Алан хочет знать все – что у Гвен на душе, как она устроилась здесь, дома, как проводит дни… Но черное платье напоминает о том, что она держит траур. Черт, виконт едва не забыл о том, и это… неловко. И вопросы все кажутся теперь неловкими, неуместными.
Наверное, это отражается во взгляде, как бы не желал юноша выглядеть уверенным и беззаботным, но он попыток не оставит. Ни за что.

+1

4

Узнал всё-таки. Даже приглядываться не стал, выискивая знакомые черты в изменившемся лице уже вполне взрослой сестры. Гвен тихонько выдохнула – и только тогда поняла, что всё это время и не дышала, статуей замерев на месте. А потом Ригханы, не сговариваясь, бросились друг другу навстречу, и вот уже она шептала какие-то глупости – что-то вроде «А вырос-то ты как! Но я всё равно, всё равно узнала!..» - и ерошила непослушные вихры на макушке брата. И улыбалась, конечно, пока Алан кружил её по комнате под тихий одобрительный смех леди Изабель.
Мать смотрела ни них внимательно, отмечая их необыкновенную схожесть друг с другом. Дело было не только том, как выглядели её повзрослевшие дети, но и в том, как они вели себя. Было что-то в их жестах, в повороте головы, даже во взгляде, что отличало их от младшей, Лианны. Чем больше Изабель смотрела, тем отчётливее понимала, что дети выросли и наконец перестали принадлежать ей. Она тихо поднялась с кресла, улыбаясь нежной и чуть печальной материнской улыбкой, и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. С Аланом она решила поговорить позже, пусть пока повидается с сестрой, с которой так долго был разлучён.

Конечно, Ригханы писали друг другу письма, но Гвен не могла доверить бумаге правды. Говоря о муже, она всегда пропускала описания ссор и даже за самый страшный скандал отчитывалась короткой, почти ничего не объясняющей строчкой «мы немного повздорили». Алан ничего не знал о том, как на самом деле живётся его младшей сестре, потому что Гвен старательно берегла его от правды. Узнай он – что мог бы сделать? Примчаться по первому зову, схватиться за меч и напасть на герцога, защищая родную кровь? Что бы ни сделал великодушный, но вспыльчивый Алан, всё было бы только во вред ему и его сестре. И Гвен молчала.
В бессильной злости сжимала руки, пока не белели пальцы, рвала в клочья письма, в которых порой прорывались правдивые, почти исповедальные строки. И бросала в камин письма, получившиеся слишком горькими, слишком пропитанными отчаянием. Оттого, наверное, все её послания брату были сердечными, но ровными, без ярких эмоций и признаний. Могло бы даже показаться, что родственники, неразлучные в детстве, всё же отдалились друг от друга, но это было совсем не так.

Сейчас Гвен смотрела на брата и понимала, что сейчас больше нет между стены из недопонимания, что не может быть больше никакого молчания. Что она наконец может говорить слова, которые идут от самого сердца. Она сделала вдох и…
Вроде бы ничего не мешало беседе, а Гвен всё молчала и обнимала Алана, цепляясь за него, как утопающая, не в силах разомкнуть объятий. Говорить не хотелось, теперь ведь у них времени для бесед будет достаточно – столько, сколько они сами захотят. Теперь единственно важным казалось просто сидеть рядом, прижиматься щекой, уже мокрой от непрошенных слёз, к сильному плечу и слушать, слушать, слушать… Пусть даже сам Алан не слишком-то был многословен.
Наконец Гвен отстранилась – нехотя, медленно, но так и не отпустила его руки, продолжила греть холодные пальцы в ладони брата.
«Красивая?» – хотелось бы верить ему, но разве она красива сейчас? Это проклятое замужество выжрало, выпило все её силы до дна, одна только оболочка осталась, которая ест, пытается уснуть и изредка говорит фразу-другую.
- Ты изменился, - ласково сказала Гвен, - совсем не такой, как я помню. Я ведь так давно хотела… - тут она против воли шмыгнула носом… - просто увидеть тебя. Мне на самом деле было плохо там, Алан. Очень-очень плохо.
Сейчас её голос звучал почти жалобно, и она качнулась вперёд, снова утыкаясь лбом в плечо брата, снова греясь подле него – не только телом, но самой своей душой оттаивая.
- Помнишь, я писала тебе, как хорошо я там жила? – голос Гвен звучал приглушённо, потому что говорила она, почти не поднимая головы. – Это неправда, родной, неправда. Я словно совсем не жила.[AVA]http://s4.uploads.ru/2VCE7.jpg[/AVA]

Отредактировано Гвен Ригхан (2016-07-01 00:14:54)

+1

5

Темные пряди под пальцами казались шелковыми и пахли жасмином, тонко, едва заметно, напоминали о бесчисленных кустах жасмина в кардоффских садах, меж которых, играя, прятались маленькие Ригханы. Теплые воспоминания, нежные, столь дорогие сердцу – их Алан лелеял в сердце все те годы, что провел вдали от дома и от своей милой сестры. Сейчас же оные нахлынули бурным потоком, разрывая душу на куски, заставляя метаться меж прекрасными образами прошлого и столь прекрасным настоящим, в котором можно было так просто коснуться дорогого человека, вдохнуть его запах и наконец – наконец-то, спасибо, Боги! – ощутить себя счастливым.
Юноша больше не смотрит – глаза закрыты. Для того, чтобы голова шла кругом от бесконечной радости, хлещущей сейчас через край, достаточно лишь чувствовать, ощущать теплое дыхание на шее, как девичьи локоны щекочут лицо, как холодные пальцы перенимают толику его собственного тепла… Теперь-то становилось ясно, чего так отчаянно не хватало виконту все этим годы.
- Герцог ни разу не присылал мне приглашений на празднества в Марселетте. Наверное, счел неуважением то, что я не смог даже на свадьбу вырваться, и решил, что… в пекло таких родственников, - голос Алана сочится виной, и он, словно извиняясь, сильнее сжимает сестру в объятиях, оглаживает спину ласково и касается слегка пересохшими губами виска.
В день, когда Гвен отбыла в герцогство, Алан – почти в буквальном смысле – жевал землю под Стоммардом. Учения, не предвещавшие ничего серьезного, совпали с очередным бунтом, а у него и двух дюжин товарищей даже оружия настоящего не было – лишь пара фамильных клинков у тех, кто знатного происхождения. Как они выжили, пожалуй, лишь Богам известно, но смогли ведь, отбились, даже схватить нескольких бунтовщиком сумели, преподнеся из скрученными по рукам и ногам командирам, когда те смогли пробиться в тренировочный лагерь. Напоминанием о том бое стал едва заметный белесый шрам над бровью, рассеченной тогда чьей-то саблей, и чувство вины.
Рана над бровью все еще была зашита и премерзко подергивала, заживая, когда в ближайшем же городке Ригхан-младший сумел выбраться на торговую площадь. Денег в кошеле хватило на богатую резную шкатулку, черное дерево которой ярко контрастировало со слоновьей костью, коей та была отделана, и пару тонких серебряных сережек, жемчуг которых, казалось, отливал персиковым. Нежное украшение – такое же, как Гвен. А после, тем же вечером, Алан у походного костра, разложив пергамент на коленях, царапал кривоватым почерком письмо, полное извинений, а еще – искренних пожеланий счастья. Он и правда мечтал, чтобы жизнь сестры удалась.
Мечтал напрасно. Слова Гвен опускались сейчас, словно плети, заставляя вздрагивать и словно бы каменеть. Спиной юноша ощущал холод… разочарования? Пожалуй, именно его, верно. А еще – закипающей где-то внутри ярости.
«Кто-то посмел ее обидеть,» - набатом звучало в голове. Никто не имел права обижать его сестру. Даже Боги, будь они неладны, даже их, спустись те с небес, Алан бы лишил голов, посмели бы только помыслить о том, чтобы причинить боль Гвен.
- Это… - … немыслимо. Ты мне лгала?! Зачем, Гвен, псилла тебя побери, почему ты не написала об этом раньше?!
Но Алан не договорил – голос пропал. Пришлось сглотнуть, с трудом опустив застрявший в горле ком, облизнуть пересохшие напрочь губы, выдохнуть шумно, дабы вновь суметь совладать с собой, взять себя в руки. И только после виконт снова смог выдать нечто осознанное.
- Что было в Марселетте?.. – Алан шепчет, почти касается губами девичьего ушка, обжигает дыханием, смыкая руки за спиной Гвен и прижимая ее ближе. – Кто посмел обижать тебя?
Ригхан знал ответ, на самом деле, отчего его и пробирало отчаяние. Если виновником слез Гвен был ее покойный супруг, по месть того уже не настигнет, и юноша буквально ненавидел себя в тот миг – за то, что не может поквитаться с ублюдком. Горькое чувство, разъедающее изнутри, словно выпитый уксус. И Алан понятия не имел, как от него избавиться.

+1

6

Да, она ему лгала. Обманывала каждым своим письмом, в каждой строке пряча – так, чтобы он наверняка не нашёл – невыносимую душевную боль. Зато Гвен писала о том, какие красивые в Марселетте сады, о том, что ей подарили лютню и теперь она может наигрывать свои любимые мелодии хоть целый день, если пожелает. Её послания всегда были подробными, и брат не смог бы упрекнуть её в невнимании, даже если бы очень захотел.
Она и его засыпала вопросами, жадная до каждой мелочи, которая происходила в его жизни. Гвен пыталась как-то восполнить пустоту в душе, которая образовалась после прощания с Аланом, но не могла. Не лютня ей была нужна, не песни, не наряды и не драгоценные россыпи. Брат был нужен. А его рядом не было.

Зато герцог был тут как тут. Смотрел и словно отравлял взглядом, как ядом, протягивал руку и покровительственно поглаживал по плечу. Гвен не хотела встречаться с ним глазами, отворачивалась, а он касался ледяными пальцами подбородка и заставлял смотреть. Она никогда не выдерживала, никогда не могла оставаться спокойной и бестрепетно принимать это испытание. Гвен злилась, убегала, один раз даже вцепилась зубами в костлявую руку – и потом долго плевалась, прячась за каким-то деревом и надеясь, что муж не найдёт. Это было ребячество, которое, впрочем, скоро закончилось. Ей казалось, что вокруг неё медленно, но верно нарастает броня равнодушия. Эдакая ледяная корка, через которую никому не удастся пробиться. Гвен не мешала корке нарастать, даже радовалась. «Пусть», - думала она и считала, что ей станет легче, если все чувства угаснут и сама она станет такой же мертвенно-спокойной, как её супруг.
Хуже всего было ночами. Герцог, хоть и был немолод, немощным себя не считал и к супружеским обязанностям относился вполне серьёзно, хотя бы раз в неделю являясь в покои жены. Гвен дрожала, Гвен ненавидела, снова кусалась – и ничего не могла изменить. Было больно и неприятно, и она думала: «Если герцог умрёт, больше никогда. Ни с кем. Ни за что. Я больше такого не выдержу».
Как теперь рассказать об этом Алану? Не получалось тогда, едва ли получится и сейчас, но и молчать тоже нельзя. Гвен робко погладила плечо брата, пальцы дрожали. Наконец она с трудом разлепила губы и прошептала:
- Прости меня. Я могла бы оправдаться в твоих глазах, сказав, что муж читает мои письма и не разрешает мне писать правды. Но нет… такое решение приняла я сама. Я сама не захотела, чтобы ты приезжал, хотя не было ни дня, когда я бы не думала о тебе.
Она подняла глаза, посмотрела умоляюще – «поверь мне, пожалуйста» - и озадаченное выражение лица Алана, казалось, придало ей решимости. Гвен должна была объяснить. Брат поймёт, он ведь всегда так хорошо чувствовал, когда она страдала и всеми силами старался облегчить боль.
- Я берегла тебя, - тихо продолжила Гвен. – Берегла, как умела. Если бы я написала, что мой муж издевается надо мной, унижает меня, стал бы ты отсиживаться дома? О, я знаю, что ты примчался бы, загнав по дороге двух лошадей, и попытался бы запихнуть моё письмо Марселетту в глотку. Именно этого я и пыталась избежать. Он был на своей земле и в своём праве. Закон не запрещает наказывать непослушных жён, а я как раз послушной не была. Я ненавидела его, Алан, с самого первого дня нашего брака и до самого последнего его вздоха. И мне не следовало говорить тебе этого… даже сейчас не следовало бы, когда уже поздно что-то менять. Прости меня, я больше не могла терпеть это в одиночестве. Как же страшно, как же плохо было без тебя…
Она говорила что-то ещё, но так тихо, что едва ли можно было что-то разобрать. Кажется, шептала, что сожалеет и что вовсе не хотела огорчать брата, тут же сбивчиво добавляла, что очень его, Алана, любит и до сих пор поверить не может, что судьба наконец позволила им встретиться.
Пояснять, что герцог вовсе не хотел видеть брата жены в своих владениях и на своих праздниках, было излишним. К Алану Ригхану Марселетт ревновал так яростно, как ни к кому другому, несмотря на родственные узы, связывающие этих молодых, отчаянно любящих жизнь людей. [AVA]http://s4.uploads.ru/2VCE7.jpg[/AVA]

Отредактировано Гвен Ригхан (2016-06-30 23:27:54)

+1

7

К Хатияре все! Чуткость, понимание, сочувствие – место всему там, в самом жарком пекле, пусть сгорит, пусть ветер развеет пепел! И слишком живое воображение – туда же, следом. Алан не желал думать, представлять, что же пришлось пережить Гвен за четыре года брака, ведь наверняка герцог оказался воплощением кошмаров, раз сумел его маленькую, жизнерадостную сестру обратить в сгусток печали и боли.
Жаль, что мертвых нельзя воскресить. Виконт бы с удовольствием сделал это, вытащил бы герцога из могилы, а затем – медленно, с упоением содрал кожу полосами. Пусть чертов старик захлебнется в собственных стонах, пусть впадет в беспамятство – ему же лучше; не увидит, как из груди достают его гнилое сердце.
Алан тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он даже испугался на миг, испугался самого себя, темных мыслей, поселившихся в голове – та жестокость, что сейчас наставляла ладони нестерпимо зудеть, была не свойственна юноше. Пожалуй, хорошо бы так и осталось впредь.
- Нет-нет-нет, - сбивчиво твердит он, придвигаясь ближе, баюкая сестру, словно ребенка, - не проси прощения. Это я, я – глупец! Как я только мог не почувствовать подвоха? Как мог ни разу не удостовериться в твоем благополучии лично? Идиот, псилла меня побери, самонадеянный идиот…
Темные глаза подозрительно заблестели. Мужчины не плачут – простая истина, которую Алан Ригхан прекрасно усвоил, будучи еще пятнадцатилетним юнцом, с тех пор не позволяя себе таких слабостей. Но какой еще выход могла найти бессильная ярость сейчас? Юноша понятия не имел. Оставалось только сморгнуть чертову влагу, застилавшую взор, и постараться забыть о том пожаре, что разгорался в собственной груди.
Гвен было хуже – в разы. И она, такая маленькая, слабая, хрупкая… Она вынуждена была все пережить сама, да еще и думать о том, как уберечь его, Алана, и родителей от неприятных вестей. Ригхан-младший был уверен, что ни Изабель, ни Гидеон и знать не знали о том, как на самом деле выглядел чертов брак, иначе бы не сидели в Кардоффе. Родители вырвали бы Гвен из лап этого ублюдка, верно ведь? О другом варианте и думать не хотелось; личный мир Алана попросту рухнул бы.
- Все закончилось, - он говорит тихо, но уверенно. – Боги – никогда не верил в них, но все же – услышали тебя, забрали старика к себе. Пусть теперь вечно бродит по темным лабиринтам царства Хатияры, пусть горит в адовом пламени, Гвен. Он заслужил. Там он испытает во сто крат больше мучений, чем причинял другим за всю свою паршивую жизнь.
Это слабое утешение – лейтенант понимал. Но ведь… главное, что все позади, верно? Теперь – и навсегда, пусть хоть небеса рухнут на их головы – Гвен в безопасности, с ним. Никогда больше Алан не отпустит ее, сумеет сберечь и подарить счастье. Кто, если не он?
- Больше никаких слез, милая. Не будет теперь ни герцога, ни его замка, ни темных дней. Ты дома теперь, Гвен, дома, со мной. И я больше никуда не отпущу тебя, клянусь, пусть хоть небо обратится сущим пеклом. Плевать! – Алан нежно касается девичьей щеки, оглаживает, и осторожно приподнимает личико сестры, заглядывает в глаза, улыбается ей так тепло и открыто, как только умеет. – Теперь - только улыбка на твоем прекрасном лице, слышишь? Улыбка и счастье. Не хочу видеть ничего другого, не хочу видеть черного. Достаточно траура. С завтрашнего дня – только смех и веселье в этом доме. Я верну твою улыбку, верну радость, милая, обещаю…
Знать бы еще – как. Но Алан справится, он был уверен в том. И потому – сейчас несколько неловко, как и любой мужчина, снимает траурную вуаль с золотистой диадемы, небрежно отбрасывая ту в пышущий жаром камин, так ласково целует сестру в лоб, вновь заключает ее в объятия и шепчет глупости, нежности, гладит по спине… Ему можно, он имеет право. Он должен, и пусть герцог в гробу перевернется.

+1

8

Гвен была бы рада сказать брату, что боги тут совершенно не причём. Что это она сама себя освободила и лишь благодаря плану, тщательно продуманному и безупречно приведённому в исполнение, может сидеть здесь, обнимать Алана и говорить о том, что всё закончилось. Она уже не боялась наказания, потому что разоблачать её было некому: после того, как лучник, выпустивший в герцога стрелу, явился требовать награды, вдова позаботилась о том, чтобы убийца тоже замолчал навеки. Однако Алан пока не был готов к правде. Сестра и так слишком много сказала, что его удивило и разозлило. И пусть эта злость была направлена на уже мёртвого человека, она всё равно могла принести много бед. Гвен не для того молча терпела столько лет, чтобы сейчас подвергнуть брата опасности. Она уже поняла, что Алан не из тех, кто глотает обиды, и что сгоряча он может многое сделать, о чём потом пожалеет. А потому приберегла откровения для лучших времён.

Кто теперь кого успокаивал? Гвен нуждалась в утешении, но и её брат тоже. Когда-то в детстве они были очень дружны и нелегко пережили расставание.
- Не вини себя, - ласково говорила сестра, видя, что Алана едва не трясёт от бессильной злости. – Ты бы не смог ничего изменить, да и наши родители тоже. Едва ли они знали, на какую жизнь меня обрекают, они желали мне только добра, и я не посмела подвести их. Было нелегко, но Боги вмешались, и вот я здесь. Посмотри, Алан, теперь же всё хорошо. Ты прав, я наконец дома – как и ты.
Да, Гвен вернулась в Кардофф, но не знала, надолго ли. После того, как прошла первая радость от новообретённой свободы, пришлось задуматься, как же быть дальше. Свобода была куплена дорогой ценой, но не навсегда. Гвен была ещё молода и не утратила ни красоты, ни богатств, что предназначались ей в приданое. А значит, ещё найдутся претенденты на её руку и сердце. Гидеон поначалу будет щадить чувства овдовевшей дочери, но он не станет отказывать женихам бесконечно и однажды даст согласие на новый брак. Даже если новый муж станет относиться к Гвен куда лучше предыдущего, она всё равно окажется в клетке, снова будет делать то, что скажут, молчать и улыбаться, потому что именно так должна вести себя настоящая леди. Она больше не хотела замуж, не хотела быть «хранительницей очага» и воспитывать детей, которых её заставят родить. Если бы только можно было уехать! Но куда?

Алан невольно подал сестре идею. Сейчас брат был единственным человеком, рядом с которым Гвен хотела находиться. И единственным, кому она позволила к себе прикасаться – впервые за долгое время. Он не знал, что поначалу молодая вдова уклонялась и от материнских объятий, используя траур как предлог спрятаться от всех, даже от родственников. И только Алана Гвен обняла без колебаний, только ему позволила коснуться её лица, даже утешительный поцелуй в лоб перенесла без возражений и, пожалуй, с удовольствием. Если бы можно было, она бы прижалась ещё теснее, обняла бы ещё крепче и попросила бы увезти как можно дальше – в Грэтт или ещё куда-нибудь. Неважно.
Чёрная вуаль горела в камине, распространяя удушливый запах жжёной ткани и жасминового цвета, и Гвен впервые за долгое время улыбнулась – энтузиазм брата, с которым тот взялся возвращать её в обратно в мир живых, немало её позабавил.
- Так ведь нет у меня других платьев, кроме траурных, - усмехнулась она. – Все мои наряды остались там, - пояснять, где это «там», нужды не было. – А здесь, в сундуках у матушки хранятся только вещи, в которых я бегала в шестнадцать лет. Я уже и выросла из них… Так что придётся пока тебе смириться в тем, что я хожу чёрной вороной, но вот улыбаться, когда ты здесь, мне будет намного проще.

Гвен была благодарна. Те несколько минут, что она провела с Аланом, подарили ей больше утешения, чем все душеспасительные беседы с матушкой и разговоры с отцом. Гидеон утешал неловко, хоть и переживая за дочь, но не позволяя себе слишком уж расчувствоваться. Алан не побоялся проявить сострадание и, кажется, действительно собирался спасать сестру от уныния и одиночества.
И Гвен потянулась к нему, касаясь пальцами его щеки, как он касался её, улыбаясь – как он и просил. Ещё немного – и она могла бы вдыхать воздух, которым он дышит. Слишком близко. Непозволительно близко.
А потому, когда леди Изабель постучалась в дверь, чтобы позвать детей ужинать, Гвен рванулась от брата в сторону, будто обожглась. Правда, смятение оказалось секундным. Слишком уж хорошо она научилась притворяться за четыре года брака с ненавистным ей человеком. А потому, когда леди вошла в гостиную, Гвен повернулась к матери, улыбаясь вполне беззаботно – смотри, мол, как хорошо Алану удалось меня развеселить. Она поднялась, чинно дошла до порога, а потом подмигнула брату, как в детстве:
- Бегом до столовой? Кто последний, тот грызёт горелые корки!
И помчалась по лестнице вниз.[AVA]http://s4.uploads.ru/2VCE7.jpg[/AVA]

+1

9

Алан искренне считал себя взрослым, состоявшимся мужчиной, оттого, как и любой другой, отчаянно ненавидел моменты утешения. Он мог справиться сам с чем-угодно, и ошеломляющие вести о жизни Гвен с герцогом не должны были стать исключением. Не должны же, верно?
Но юноша не подает и виду, что не хочет слышать успокаивающего тона сестры. Только улыбается в ответ и покорно кивает, соглашаясь, что теперь все и правда хорошо.
- А будет еще лучше, - обещает он и заводит за ушко девушки упавший на лицо локон. – Этот дом вновь наполнится смехом, вот увидишь.
Алан молчит, только любуется столь родным и, казалось, незнакомым лицом одновременно, неосознанно ищет тень лукавства в глазах сестры. Раз уже она могла притворяться четыре года, то отчего же сейчас было иначе? Но виконт не видит той темной искры, да и хочет верить, что Кардофф, родной дом, семья и он в частности – все это вместе сможет исцелить душу Гвен. Иначе и быть не может. Иначе он сам себя никогда не простит.
- Пусть мама позовет завтра портного, - с легкой тоской просит он и льнет под ладонь сестры, даже глаза прикрывает, думая только о касаниях ее пальцев. – Когда-то ведь нужно.
Стук в дверь заставляет Ригхана-младшего едва ли не застонать. Он совершенно не желает сейчас видеть кого-то еще, ведь с родителями можно и завтра поговорить, отдать Лианне новый альбом для рисования, купленный недавно в столице, тоже утром, а ужин… Он совершенно не голоден, честное слово! Жаль, что мать думает иначе.
Алан с легкой жалостью смотрит на Гвен и виновато ведет плечами – мол, он бы поспорил, но бесполезно ведь, упертость у них обоих как раз таки от Изабель.
Только встав с тахты юноша почувствовал, как же гудят ноги; в следующий раз не следует гнать лошадь полдня без остановки. О том, каково сейчас Делиру, отчего-то и думать не хочется. Тем более, Гвен отвлекает, заставляет застыть в изумлении на мгновение, а затем – громко рассмеяться и броситься за ней, наплевав на ноющую боль в суставах. После тренировок в Академии бывало и похуже.
- Я быстрее! – азартно выкрикнул юноша, сбегая вниз по ступеням. – Вот увидишь!
Да только в обеденную он вбегает, все же, сразу после Гвен, уступая ей точно так же, как и в детстве. У Алана алеют румянцем щеки, и дышит он часто, когда обессилено падает на резной стук и откидывается на высокую спинку, пытаясь отдышаться.
- Понятия не имею, как у тебя это получается, - и глаза блестят честностью.
Гидеон Ригхан в кои-то веки улыбается искренне и качает головой – мол, понятия не имею, что нужно сделать, чтобы вы наконец выросли. А виконт в ответ только плечами пожимает и улыбается бесстыже, давая понять, что все труды отца в сей стезе будут бесполезны, и лучше направить силы на нечто более перспективное.
- За вами двумя и не угонишься, - ласково замечает мать, изящно опускаясь на свое место, и приходится виновато улыбнуться ей – хотя бы для приличия.
Алан рад, неприлично рад, и это, наверное, не очень-то хорошо, ведь Ригханы недавно зятя лишились. Но ведь о том, что лучше бы это случилось раньше, никто, кроме лейтенанта не думает.
Он замечает слегка завистливый взгляд Лианны, непривычно печальной. Маленькая, милая сестра – Алан знает, что она привыкла полностью владеть его вниманием, когда виконту удается вырваться в Кардофф. И он изгибает бровь, бросая на нее укоризненный взгляд.
- Гвен, Лианна, - зовет он, улыбаясь заговорщицки, - как на счет конной прогулки завтра утром? Сто лет не бывал у пруда, - юноша легкомысленно вдет плечами и устремляет мечтательный взгляд в потолок. – Можно было бы устроить небольшой пикник на природе. Если отец, конечно, не против.
Гидеон только отмахивается в ответ – когда это он бывал против? И кивает после одобрительно.
- Было бы прекрасно. Девочки?
Лианна восторженно ерзает на месте и, кажется, сейчас запищит от восторга. Держится только благодаря привитым с детства манерам и легкому чувству вины за ту секундную ревность, огорчившую брата.
Алан же улыбается только Гвен. Улыбается и ждет, надеясь, что она, все же, согласится.

+1

10

Гвен оказалась быстрее, потому что отчаянно жульничала. Выскочила к лестнице, подобрала тяжёлые, шуршащие при каждом шаге чёрные юбки, села боком на перила и с воплем покатилась вниз. Ещё лет пять назад этот номер у неё получался неплохо, но вот сейчас то ли сноровка подвела, то ли нижняя юбка зацепилась за какой-то почти незаметный гвоздик. В двери столовой бывшая герцогиня едва ли не вкатилась. Улыбнулась, слушая, как топочут позади сапоги Алана, и вовремя отошла в сторону, чтобы не получить по затылку дверью.
Гидеон, уже усевшийся за стол, только усмехнулся в усы. В этом доме давно шумно не было. С тех пор, как разъехались старшие дети – сын в Академию, а дочь замуж – в комнатах поселилась чуткая тишина, нарушаемая разве что звонким смехом жизнерадостной Лианны. Когда Гвен вернулась в трауре, похудевшая и даже лицом посеревшая, отец надеялся, что в родных стенах дочери станет легче. Не стало.
Шло время, а молодая вдова, словно тень себя прежней, ходила по комнатам и старалась не шуметь. Выдавал её только шорох траурной одежды, закрытой, с рукавами, прячущими пол-ладони, с воротничком, впивающимся в горло, как удавка.

С приездом Алана всё изменилось в считанные часы. Вот, пожалуйста, вот уже и смеялась Гвен, рукой приминая юбку так, чтобы было не видно клок, выдранный из ткани сбоку. Поездка по лестнице даром не обошлась – платью, по крайней мере, - но Гидеон великодушно притворился, что ничего не заметил. Ни этой злополучной прорехи с торчащими нитками, ни пламенеющего почти во всю щёку румянца Алана, который тоже наконец-таки сподобился явиться пред родительские очи.
Лианна, уже сидевшая за столом и задумчиво постукивающая серебряной ложечкой по пустому кубку, подняла глаза и просияла, увидев брата и сестру. Неулыбчивой и неласковой траурной Гвен она уже научилась прощать равнодушие, но вот Алана ей очень хотелось обнять. Лианна вскочила с места, пользуясь тем, что отец пока добрый и готов ещё немножко потерпеть нарушение домашнего этикета. Младшая сестра обогнула стол, улыбаясь и уже собираясь напомнить Алану про альбом, который давно у него выпрашивала, руки протянула и…
Вдруг она наткнулась на взгляд Гвен и будто налетела на невидимую стену. Старшая вовсе уже не казалась равнодушной. Дыхание ещё было сбивчивым после добровольной пробежки (проезда, точнее) до столовой, губы улыбались, но вот взгляд был враждебным. Предупреждающим. И Лианна, явственно прочитав в чёрных глазах сестры, приказ «Отойди! Не тронь!» невольно попятилась и от неё, и от Алана. Она ничего не поняла, но предчувствие подсказывало, что лучше послушаться. Гвен изменилась, и это нельзя было не почувствовать. Кажется, не озлобилась, но что-то в ней появилось новое, жёсткость, не свойственная ни Лианне, ни даже леди Изабель.

Стоило младшей отойти, как улыбка старшей немного потеплела. Ригханы стали рассаживаться за столом. Гвен почти не замечала, что ест, жевала, не чувствуя вкуса и немного невпопад кивала на расспросы отца и матери. Время, проведённое с Аланом, подарило ей тепло и спокойствие, которые она теперь любой ценой хотела сохранить. Ей не нужны были ни наставления матери, ни спокойная мудрость отца, ни забавные выходки Лианны. Достаточно было одного присутствия Алана, чтобы призрак Марселетта отступал, прятался в тень. До поры до времени.
- …девочки?
Голос Алана пробился, как сквозь толщу воды. Гвен вопросительно вскинула брови, недоумевая, чему же так радуется, едва не подпрыгивая на своём стуле младшая сестра.
- Нет, я совсем не против, - конечно, было бы стократ лучше, если бы не маячила рядом восторженная малявка. – Я же так скучала… по вам обоим. С радостью составлю компанию тебе и Лианне.
Сестра бросила на Гвен настороженный взгляд, словно желая убедиться, правда ли та будет рада, но вдова только поднесла кубок к губам. Так было проще спрятать улыбку. Ей показалось, что Алан приглашает младшую только из-за того, чтобы не обидеть, но наблюдениями делиться не спешила. Пикник - всё же совсем неплохо, однако ноябрь едва ли располагает к долгим прогулкам.

Остаток ужина прошёл спокойно. Изабель обсуждала с дочерями новые платья, всё-таки решив пригласить портного. Траурный вид Гвен ей тоже не нравился, и графиня решила переодеть дочь во что-нибудь приличествующее случаю, но не слишком мрачное. Гидеон интересовался делами сына, спрашивал, всё ли благополучно в Грэтте, и опять советовал повнимательнее следить за счетами.
- Хороших управляющих так трудно отыскать, - говорил он в который уже раз. – Я предупреждал тебя, чтобы ты обязательно проверял, как ведут твои дела.
На этой ноте вечерняя трапеза и закончилась. Мать увела Лианну с собой, уже поняв чутким материнским сердцем, что девушка чем-то раздосадована и даже обижена, и постаралась предотвратить возможные слёзы. Отец устроился у камина с пледом и, кажется, всерьёз собрался подремать. Охотничья собака, его любимая борзая по кличке Ласка, свернулась у ног хозяина, опустив вытянутую морду на лапы.
Гвен тоже поднялась из-за стола, чтобы уйти к себе. Можно было бы ещё поговорить с Аланом, но ей нужно было побыть в одиночестве. И много над чем подумать.
«Ты хороший брат, - хотелось сказать ей, - но даже ты не в силах ничего исправить. Всё хорошо, но только пока ты здесь. Что я буду делать, когда ты вернёшься к себе в Грэтт? Этот дом душит меня, как будет душить любой другой. Я одна, даже когда семья вокруг меня. Одна, понимаешь?»
Но вместо этого она сказала совсем другое. Деланно бодрым голосом Гвен сказала:
- Раз уж все разошлись кто куда, то, пожалуй, я тоже отправлюсь к себе. Я немного устала сегодня, и… - вразумительной причины так и не нашлось, фраза скомкалась, - и мне надо идти.
Больше всего это напоминало бегство. Пообещав встретиться утром пораньше, Гвен виновато улыбнулась и отправилась наверх. Ей совсем не хотелось оставлять Алана одного, но она должна была решить, что делать дальше. В мыслях царило полное смятение. «Нельзя привязываться к нему так сильно, иначе потом станет так тоскливо, что хоть в петлю». Впрочем, втайне Гвен надеялась, что Алан всё-таки её остановит.[AVA]http://sg.uploads.ru/eY7o4.jpg[/AVA]

Отредактировано Гвен Ригхан (2016-07-03 23:42:31)

+1

11

Алану казалось, что за столом повисла некая напряженная неловкость. Кто тому был виной? Он, бывший, возможно, слишком резким с Лианной, или Гвен, чей взгляд на миг стал едва ли не убийственным? Во второе верить не хотелось, ведь юноша не помнил в сестре ни ревности, ни даже зачатков завистливости. Не с чего появляться им и сейчас.
- Прекрасно, - виконт тепло улыбнулся, прежде чем отпить немного вина. – В таком случае, прикажу слугам приготовить все необходимое. Надеюсь, вам обоим все еще нравится черничный пирог, а?
- Обожаю его, - пролепетала Лианна и, все же, не удержалась от объятий, когда ужин подошел к концу. Алан ответил ей ласковым поглаживанием по волосам и поцелуем в висок.

Ригханы распрощались на ночь возле главной лестницы. Юноша стерпел то, как мать расцеловала его в обе щеки, словно ребенка, честное слово, как Лианна практически висла на руке все то время, что они шли по коридорам, и то, прижать к себе Гвен сейчас было невозможно – правила приличия, будь они неладны.
Алан бы хотел проговорить с сестрой ночь напролет, но понимал, что она, вероятно, устала за день, и было бы неплохо дать ей отдохнуть. Оттого только кивнул в ответ на прощание – почти обреченно – и постарался улыбнуться беззаботно.
- Я понимаю, - мягко отвечал лейтенант. – Слишком поздний час. Нам всем пора отдыхать.
Он тяжело вздохнул и вновь кивнул, словно убеждал себя в чем-то. А после – вдруг поймал сестру за руку и сжал легонько. И смотрел на нее как-то виновато, будто бы извинялся.
- Спокойной ночи, Гвен, - голос прозвучал непозволительно грустно. – Пусть сегодня тебя посетят только светлые сновидения.
Подавшись вперед, Алан легко коснулся губами лба девушки, задержавшись так близко к ней всего на пару секунд, а после, как-то даже ссутулив плечи, направился в свои покои. Тело после дороги явно требовано горячей ванны. Может, хотя бы она позволит уснуть после?

внешний вид

https://67.media.tumblr.com/b8783f6852ae46463f1e724a84f85b21/tumblr_o369tkTlsk1s4pr6ko5_250.gif

Уверенности Алан в том, что и правда пора отдыхать, хватило менее, чем на два часа. Он, конечно, принял долгожданную ванну, поворочался в кровати, но после – плюнул на откровенно провальную затею. Метания по спальне особых результатов не принесли – идея, как в детстве, когда ночью мучили кошмары или пугала гроза, проскользнуть к Гвен никуда не делась. Оставалось только пойти у нее на поводу.
Прежде удалось даже проскользнуть мимо слуг незаметно, потому, когда тяжелые двери в покои сестры открылись, и Ригхан-младший тенью скользнул в ее спальню, в руках у него были две фляги яблочного сидра, который на кухне готовили, похоже, для их завтрашнего пикника. Алан счел, что кухари не очень-то обидятся, если им придется приготовить еще.
- Гвен? – тихо позвал он. – Не спишь?
Подхватив подсвечник с дальнего столика, юноша приблизился к тахте и опустился на ее край. На его губах играла виноватая улыбка, но в глазах так и плясали искры лукавства, выдавая с потрохами полное отсутствие стыда и сожалений за такие детские пакости. Ну, разве что, в детстве он край с кухни пироги и тарталетки с кремом, а не сидр. Что-то же в этой жизни должно меняться.
- Что-то мне не спится, - честно признался юноша. – Я подумал, ты будешь не против поговорить еще немного. Как на счет этого, сестренка? – улыбка его стала шире, хитрее, и лейтенант показал девушке те самые две фляги, покачав их немного. – Яблочный сидр, - гордо сообщил он. – Только-только украл с кухни.
Это было ребячеством чистой воды. Но кому какое дело до этого?

+1

12

Она больше не могла засыпать в темноте. Боялась так, что стучали зубы, – до нервной дрожи, до истерики. При каждом шорохе Гвен вздрагивала, садилась на постели и принималась озираться. Умом понимала, что в комнате никого нет, но бешено колотящееся сердце так и заходилось от страха. Мерещилось, что выступает из тёмного угла окровавленный призрак, герцог Марселетт, пронзённый стрелой и оставляющий на полу липкие красные отпечатки сапог.
Через неделю после похорон мужа вдова изобрела себе нелепый, но весьма успокаивающий её саму ритуал: Гвен обходила со свечой всю комнату, освещала все закоулки, заглядывала даже под стол и под кровать. Сама смеялась над собой – и, наверное, только поэтому не сошла с ума. Именно ужас прогнал её из дома герцога, где она прожила несчастливые и оттого особенно долгие четыре года. Ужас преследовал её до Кардоффа и даже здесь, под родительским кровом, не отступил.
Поднявшись к себе, Гвен позвала служанку и нарочито долго не отпускала её под разными предлогами – то воды принести умыться, то рубашку чистую приготовить, то косу на ночь заплести. Всё, что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда она снова окажется нос к носу с призраком. Может быть, Гвен сама его выдумала, но, выдуманный, он был не менее страшен, чем настоящий. Она не могла его прогнать, не было у неё такой силы. Может быть, стоило всего лишь забыть Марселетта, сбросить с плеч груз ненависти и обиды, как деревья сбрасывают по осени пожелтевшую листву. Но чтобы забыть одного мужчину, должен быть другой. А другого не было.

Гвен так и не сомкнула глаз. Сидела на разобранной постели, перебирала пальцами край одеяла, бездумно выдёргивая нитки из шва и время от времени посматривая на свечу. На светлом воске были прочерчены тонкие тёмные линии – по часам. Вот одна полоса растаяла уже, другая, а сон всё не шёл.
В доме воцарилась полная тишина. Прошли мимо комнаты дочери Гидеон и Изабель, направляясь к себе, скрипнула дверь за поворотом – и всё стихло. Время приближалось к полуночи, и в сердце снова стал вползать страх. Гвен была в доме, полном спящих людей, и никто не мог защитить её. Никто не мог спасти. Даже кричать было незачем.
Она поднялась с постели, набросила на зеркало простыню – чтобы тень умершего не выглянула из резной рамы, не потребовала ответа за убийство. Ещё один смешной ритуал, но Гвен верила, что именно благодаря этому всё ещё жива. От зеркала она на цыпочках подошла к окну. Темно, не разглядеть ничего, поэтому задерживаться Гвен не стала, только открыла створку и жадно глотнула холодного воздуха. В помещении было не слишком жарко, да и рубашка была из тонкого полотна, но Гвен задыхалась.

А потом дверь скрипнула, и хозяйка комнаты подскочила на месте. Сердце сразу ухнуло куда-то в пятки, и тут бы крику на весь дом, да только Гвен вовремя сообразила, что встреча с призраком этой ночью отменяется. Алан пришёл навестить сестру.
- Как ты меня напугал!.. – выдохнула она, прижимая руку к груди, словно это могло помочь унять бешеное сердцебиение. – Я чуть в окно не выскочила.
Створку пришлось захлопнуть, занавески задёрнуть поплотнее, чтобы с улицы не было видно, кто там полуночничать изволит. На самом деле Гвен была рада видеть брата, едва не до слёз рада.
- Мне тоже не спится, - кивнула она, набрасывая поверх тонкой сорочки халат – из золотистого шёлка, с вышитыми диковинными птицами. Над узором ей пришлось потрудиться немало, а потому даже в траур она не отказалась от удобной домашней одежды.
- Располагайся, братец дорогой, - сказала Гвен и со смешком прибавила: - Будь как дома.
Тут она заметила, что Алан не с пустыми руками пришёл, а как-то умудрился утащить с кухни две фляги с сидром. Одну она сразу же забрала себе, сняла крышку и сделала большой глоток. Потом ещё один. И ещё.
- Я очень рада, что ты пришёл, - призналась Гвен. – Помнишь, в детстве мы ничего не боялись, даже когда вместе сидели на чердаке и караулили привидение Серой Леди? Я тогда точно была храбрее, чем сейчас.
Она села рядом с братом. Фляга в руках чуть подрагивала.
- Я его видела, Алан, - шёпотом сообщила Гвен. – Нет здесь никакой Серой Леди, зато он ходит, как у себя дома. Марселетт до сих пор меня не отпускает.
До признания её отделяло всего полшага, но она решила не торопить события и ответить, если только Алан сам спросит.[AVA]http://s1.uploads.ru/kZQ1P.jpg[/AVA]

+1

13

- В твоей комнате я и так словно дома, - Алан улыбается лукаво, немного даже самодовольно. – Сколько ночей тут провел – и не сосчитать, наверное.
Он вытягивается на постели почти по-хозяйски, закидывает за спину бархатные подушки, устраиваясь удобнее, придвигает подсвечник ближе, чтобы свет падал на сестру и можно было видеть ее лицо. Все и правда до боли похоже на их детские ночные посиделки.
- Я скучал за этим, - между делом признается виконт, и взгляд его становится извиняющимся – мол, прости, что мы оба так долго жили без этого; пусть Ригхан-младший и знает, что не виноват.
Юноша поглядывает на Гвен украдкой, любуется даже – ее личиком, мягкой волной темных волос, изгибом шеи. Его сестра куда красивее большинства девушек, побывавших рядом с виконтом и в его объятиях, и оттого в душе разгорается какая-то странная гордость. И Алан даже не пытается гнать ее прочь.
Он откручивает пробку и отпивает из фляги, сперва немного, желая распробовать, а после, чувствуя сладковато-терпкий вкус, - больше. Такого сидра, как готовили кардоффские повара, лейтенанту не доводилось пробовать больше нигде. Хотя бы ради этого следовало наведываться домой почаще.
- Серая Леди… - Алан усмехнулся, утирая губы рукавом. – Завораживающая легенда.
Серая Леди – Гвинетт Ригхан, их прапрапра…бабка, правившая землями семьи как вдовствующая герцогиня почти сорок лет. Эта женщина вошла в историю Ригханов как сильнейший диктатор, расширивший границы графства, присоединивший к своим землям долину Грэтт и угодья Эйджена. После смерти же, по легендам, она являлась своим потомкам, когда те совершали ошибки, наказывая за них. Поговаривали, что прадед Алана и Гвен был удушен ею в постели.
Но благородных потомков Серая Леди не трогала, напротив, награждала теплой улыбкой и оберегала. В детстве Алан грезил встретиться с ней, из-за чего частенько ночами блуждал с сестрой по коридорам, а иногда и на чердак забирался. Прекрасное было время.
Сейчас он в призраков не верил. Знал, что нет ни Серой Леди, ни герцога Марселетта. Знал, что в этом мире можно, разве что, на псиллу напороться во время охоты, быть сожранным скиритом или завороженным дивным ликом штабай. Но призраки – это лишь сказки.
- Иди ко мне, - Ригхан-младший осторожно обнял сестру, привлекая ближе, пряча от всего дурного в этом мире. – Расскажи мне, Гвен. Расскажи все самое дурное, и оно останется в ночи, а утром рассеется. И Марселетт уйдет вместе со страхами, - он целует ее в макушку, зарывается лицом в мягких волосах, гладит хрупкие плечи и прижимает ближе. – Останусь только я и тысячи счастливых дней впереди.
Алан не уверен, что все работает именно так, но ему хочется в это верить. Большего он сейчас сделать не может – только слушать и заверять, что все в прошлом, мечтая о днях, когда лик покойного супруга исчезнет из памяти сестры. Такой день просто обязан настать как можно скорее, и юноша хочет заполнить пустые места собой, их с Гвен беседами, взаимными улыбками, теплом. Гвен заслужила это.
- Пусть эта ночь станет часом откровений, - шепчет он, осторожно целуя сестру в висок, убирая локоны с ее личика. – Ты расскажешь мне о годах в герцогстве, а я… расскажу о том, что была в Стоммарде. Отпустим своих демонов, Гвен.
Стоммард – кошмар Алана наяву. Он ни с кем не делился произошедшим по возвращению, он улыбался исправно и вешал все новые и новые замки на алую дверь в душе, за которой скрывались воспоминания о бунте. Со временем они обратились лишь в приглушенные отзвуки былой боли, но виконт боялся, что однажды раны откроются. Он желал избавиться от них всем сердцем.

+1

14

Если бы Марселетта было так просто изгнать из своей памяти, Гвен уже была бы свободна. Но убить своего мучителя ей оказалось куда легче, чем забыть. Герцог отправился в могилу, но вдове мерещилось, что сутулая тень и днём, и ночью тащится следом. Она слышала шаркающие шаги, чувствовала его руки у себя на горле и холодное, отдающее тленом дыхание на своей щеке. Бледнела, боялась, пряталась, наделяя несуществующий призрак всё большим могуществом. Побыв бледным силуэтом, Марселетт, казалось, с каждым днём обретал всё больше красок, всё больше плотности. Ещё немного – и мерзкий старик получит обратно свой голос, чтобы возвестить на всю округу: «Это она!».
Но чем больше Гвен боялась, тем больше убеждала себя, что страх надо прятать тщательнее. Едва не умирая от ужаса в одиночестве, в обществе она надевала маску холодного высокомерия, которая так отпугивала и огорчала Лианну. Маска помогала. Но ненадолго.

Теперь Алан предлагал сестре утешение. Один её секрет, одного демона взамен на своего собственного. Гвен очень хотелось согласиться: чужие страхи её совсем не пугали. Если она могла забрать печаль из его сердца, отчего бы не сделать это? Она умела быть хорошим слушателем и надёжным хранителем тайн, но сомневалась, хороший ли из неё получится рассказчик. Едва ли Алан будет рад, если узнает, что у его милой сестры руки уже запятнаны кровью. Буквально.
Марселетта она убила, приказав лучнику, но вот со стрелком пришлось разбираться самой. Она назначила ему встречу за пределами замка, в грязной таверне, где пол был в плевках и опилках, а разбавленное вино больше напоминало помои. В карман стрелка перекочевал мешочек с драгоценностями, среди которых было и любимое ожерелье Гвен – в него убийца ткнул в последний момент, и женщине пришлось снимать украшение со своей шеи и добавлять к уже отложенным. Рука об руку заказчица и исполнитель вышли из таверны в загаженный переулок. Лучнику показалось забавным проявить галантность и проводить даму до дома, раз уж она так хорошо ему заплатила.
- Обращайтесь ещё, Ваша Светлость, - ухмыльнулся он. – На второго и третьего мужа я, так и быть, сделаю скидку.
- Приятно слышать, - милостиво кивнула Гвен, уже понимая, что не может отпустить живым человека, которому доверила такое деликатное дело. Лучник казался вполне надёжным, но вино и не таким развязывало язык, а рисковать было нельзя. Гвен знала, что после будет себя ненавидеть, всё её существо восставало против такого шага, но она уже слишком далеко зашла и не могла позволить себе остановиться. Не для того она избавлялась от Марселетта, чтобы потом пойти под суд за его убийство.
Свидетелей остаться не должно – и потому Гвен сделала то, что должна была. Одной рукой она погладила убийцу по плечу, отвлекая внимание, а второй – ударила. Стилет вошёл в шею по рукоять, кровь хлынула фонтаном, а вместо крика из горла лучника вырвался хриплый клёкот. Если бы мужчина ожидал чего-то подобного, то наверняка отбился бы. Но Гвен так покорно согласилась отдать деньги и драгоценности, что казалось совсем слабой и безвольной. Убийца её не боялся и не ожидал подвоха. И вот тогда-то слабая женщина неприятно его удивила.
Впрочем, удивляться слишком долго у него возможности не было. Герцогиня вытащила клинок из горла и ударила ещё раз – туда, где, по её мнению, находилось сердце. А потом ещё. И ещё. Она подождала, пока израненное тело не замрёт неподвижно на грязной мостовой и поспешила обратно домой. Пока бежала – больше боялась запачкать туфельки, чем попасться на месте преступления. А уже потом, в теплой темноте спальни наконец накрыло. Тогда Гвен долго сидела на постели, скорчившись и обнимая подушку, оплакивая себя прежнюю – веселую, невинную, шестнадцатилетнюю. Юность у неё отнял герцог при жизни, а весельем ей пришлось заплатить после его смерти. Ей, ценившей чужую жизнь и чужую радость, пришлось преступить законы людские и божественные только ради того, чтобы освободиться. Но нужна ли она, такая свобода?

Сейчас Гвен была не одна. Она устроилась рядом с братом, положила голову ему на плечо и улыбалась трогательной нежной улыбкой. Улыбалась – а сама лихорадочно размышляла, как же рассказать свою историю чтобы, с одной стороны, не соврать, а с другой – чтобы не стать в глазах Алана чудовищем.
- Хорошо, - тихо согласилась Гвен, придвигаясь поближе и щекоча шею брата дыханием. – Я готова поделиться, но мои тайны небезопасны. Я бы сама не решилась навязать тебе их, но раз уж ты сам предложил...
В коридоре что-то зашуршало. Гвен тут же метнулась к двери, прижалась к ней ухом, вслушиваясь в то, что творится снаружи. Решила, что кто-то из слуг пошёл среди ночи на кухню и немного успокоилась, выдохнула и одним резким движением задвинула засов, который раньше по недосмотру оставила открытым.
Когда дыхание немного выровнялось, Гвен вернулась к брату. Снова устроила голову у него на плече, пригрелась немного и стала успокаиваться, уверенная, что теперь-то их уже не потревожат. Она уже придумала, что сказать.
- Что ты знаешь о смерти Марселетта? – спросила она осторожно и тут же сама ответила на свой вопрос, не сколько рассказывая, сколько подталкивая Алана к правильным размышлениям. – Говорят, что на охоте с ним произошёл несчастный случай. Нелепая случайность – один из егерей принял своего господина за оленя. За оленя, представляешь? – у неё вырвался тихий смешок. – Скорбящие родственники не слишком-то опечалились, на самом деле, сокровищница покойного вполне утолила их горе, и расследование замяли. Меня поначалу подозревали, но потом оставили в покое, ведь с гибелью мужа я лишилась всего – титула, былого богатства, земель.
На несколько мгновений повисла тишина, а потом Гвен добавила нарочито зловещим голосом:
- К счастью для меня. Ты ведь знаешь, что я ужасно коварна и способна на самые подлые поступки. Вот на такие, например, - тут она схватила Алана за бок и принялась немилосердно щекотать. Она не смогла всё-таки признаться, на самом краю уже отступилась и перевела всё в шутку. Брат был ей сейчас дороже всех на свете, и Гвен не могла себе позволить лишиться его из-за одного неосторожного признания.[AVA]http://s1.uploads.ru/kZQ1P.jpg[/AVA]

+1

15

У Алана было представление об опасности. В свои двадцать два он видел достаточно – печаль, нищету, насилие, чужую боль, смерть. Кое-то он и сам переживал, за друг же лишь наблюдал, но, в силу, пожалуй, врожденной чувствительности, не мог пройти мимо и не примерить на себя. Оттого, наверное, страх перед многими вещами у него давно притупился. Когда же дело касалось семьи, то виконту и вовсе становилось плевать на опасности – он любую готов был преодолеть. Во что бы то ни стало.
- Я все выслушаю, - успокаивающе шепчет юноша и обнимает сестру крепче. – И пойму. Ты ведь знаешь, Гвен.
Он выпускает девушку из рук неохотно, смотрит с легкой улыбкой, как она прислушивается к звукам за стеной. Его Гвен стала пугливой – это Алан понял еще в гостиной, когда она отпрянула от него, стоило матери появиться на пороге. Сам же виконт не боялся совсем – подумаешь, увидят их вместе! Они ведь родня, семья. И, если ради того, чтобы поддержать друг друга, им необходимы объятия, то пусть себе откусит язык тот, кто осмелится осудить.
- Не пугайся так, - юноша улыбается шире и вновь обнимает Гвен, привлекает к себе, позволяет устроиться, как ей удобно. – Мы дома. Всем плевать на нас до самого утра, правда.
Кардофф вообще был крайне спокойным местом. Поместье Ригханов на ночь словно бы под воду погружалось, засыпало, выпадало из жизни. В Грэтте всегда было более шумно – пожалуй, из-за того, что молодой виконт обожал принимать в садах актерские труппы, наслаждаться пением бардесс да искусством танцовщиц, не брезговал приглашать в дом и сослуживцев, каким бы титулом они не обладали. Частые гости вышибли из долины душ спокойствия уже давно.
Алан не был уверен, что эта суета придется по вкусу сестре, но хотел поделиться с ней этой частью своей жизнью, вольной, принадлежавшей лишь ему. Гвен можно было впустить в эту жизнь.
- За оленя! - виконт усмехнулся. – В гвардии, признаться, над этим смеялись. Поговаривают, что Марселетт незаконно отнял у соседнего баронства часть охотничьих угодий, и тамошний правитель разозлился настолько, что нанял убийцу. Это больше похоже на правду, и я в это верю. Тем более… Похоже, что герцог был редкой сволочью, оттого я даже не виню того барона. Плохо так говорить, но все к лучшему.
Склонившись к сестре, Ригхан коснулся губами ее макушки и обнял Гвен покрепче. Признаться, он не знал, прав ли, что заставил ее вновь говорить о пережитом, но ему казалось, что это должно помочь. Их леди-мать всегда говорила, что высказанную проблему решить легче, а с озвученным страхом – легче справиться.
- О, да плевать на их богатства! – Алан кривит губы неприязненно. – Я куплю тебе лучшие платья во всем мире, Гвен, самые прекрасные украшения. Ведь кто достоин их больше моей прекрасной сестры? Не знаю такой девушки!
Юноша смеется заливисто, совсем как мальчишка, уезжавший из Кардоффа семь лет назад, и ерзает на подушках, уворачиваясь. Гвен юркая, маленькая рядом с ним, ее страшно даже обнять сильнее – Алан попросту боится сломать, и потому он недолго колеблется, прежде чем перехватить тонкие запястья и повалить сестру на перины, обездвиживая на миг. Впрочем, лейтенант почти сразу отпускает девичьи ручки и вновь обнимает девушку за плечи и укладывается рядом с ней, дыша куда-то в висок.
- Тебя так тревожат его родственники? – на удивление серьезно спрашивает виконт. – Если так, то забудь. Ты больше никогда не увидишь этих людей – ни отец, ни я этого не допустим. Это прошлое. Пусть им и остается.
Алан знает, как сложно оставлять некоторые вещи в прошлом. По себе знает, прочувствовал уже. Он дышит чаще, вспоминая Стоммард, и, словно ему неуютно, ворочается на кровати.
- А я убил человека, - вдруг говорит виконт, закрывая глаза и пряча лицо в темных волосах сестры. – В Стоммарде. Там был бунт – ты слышала, наверное. И я был в числе тех, кого отправили подавить оный. И… в отряде была девушка, магесса. Знаешь, маги – они ведь сильнее простых мечников, вроде меня. Но все равно уязвимы.
Ригхану-младшему приходится сглотнуть, чтобы суметь продолжить рассказ. Это… тяжело, не только морально, но и, оказывается, физически.
- Мы прошли через город, бедняцкие районы. Я видел такую бедность, Гвен, что это страшно. Я понимал, за что боролись те люди, черт, я едва удержался, чтобы не встать на их сторону, ведь то, что творит с простым народом Палата – это так ужасно!.. Я не хотел никого убивать. Старался уговорить опустить оружие, дрался в полсилы, стараясь лишь оглушить. Знал, что одни мои старания немногих спасут, но больше ведь ничего поделать не мог, - Гвен не видит, но Алан усмехается горько, как никогда. – А после, когда мы добрались до верфей, один из рабочих подкрался к той магессе со спины. Он убил бы ее, уже даже занес секиру… А я пронзил его мечом раньше. Мог бы оглушить, столкнуть в воду, в конце концов, или просто окликнуть ту девушку. Но я растерялся и… убил. Никогда не прощу себе этого.
В покоях повисла звенящая тишина. Виконт чувствовал себя так, словно ему только что вскрыли грудь, вынули сердце и просто раздавили его. Но… после того, как все рассказал, должно же было стать легче?

+1

16

«О нет, мой милый брат. Ты не всё поймёшь, хотя очень хочешь понять. Ты помнишь девочку, которая носила яркие платья и смеялась, протягивая руки к солнцу. Та девочка давно исчезла, но ты всё ещё видишь её, вглядываясь в моё лицо. Когда-нибудь я расскажу, какой стала благодаря Марселетту, но не сегодня».
Гвен не была пугливой. Она сделалась чуткой и осторожной, научилась угадывать настроение собеседника по едва заметным признакам. Менялась, играла, чтобы стать такой, какой её хотели видеть – пока не добивалась того, чего хотела. Становилась то незаметной, то, напротив, раздражающе, вызывающе яркой, чтобы старый герцог поскорее уставал спорить с ней и отсылал прочь. Смеющейся девочке было не выжить в доме Марселетта, и девочка растаяла, как тает туман в лучах солнца.
Гвен скучала по себе прежней и очень хотела вернуться в то беззаботное время, когда все они – мать и отец, брат и сестра – были счастливы в ленивом, сонном Кардоффе и ничего не знали о будущем. Алан помогал вернуться. Рядом с ним она чувствовала себя почти прежней. Улыбалась так же, как раньше, искала защиты в его объятьях и делилась секретами – но не всеми.

Алан тоже делился. Пока он говорил – взволнованно, делая паузы – Гвен терпеливо ждала. «Пусть расскажет всю историю целиком». Ему нужно было освободиться, он хотел избавиться от груза вины и стыда. Сестре надо было только слушать – не только голос, но и стук сердца, которое выдавало Алана с головой. Он будто переживал всё это снова, и Гвен было жаль брата. Какое-то время они молчали вместе. У него уже не хватало слов, он вычерпал их всех до дна, а она только и могла, что думать: «Бедный мой, бедный Алан! Да ты невинный агнец по сравнению со мной! Ты отнял жизнь случайно и до сих пор сокрушаешься, а я отняла жизнь дважды, осознанно, и сделала бы это снова, чтобы защитить нас обоих. Что мне сказать тебе? Что ты убьёшь ещё? Ты убьёшь, тебе придётся, ты же солдат – или ты думал, что оружие пригодится тебе только в тренировочном бою?»

Эти слова могли ранить Алана, задеть его и растревожить незажившую рану ещё больше. Этого сестра не хотела, а потому принялась осторожно подбирать совсем другое утешение – не вполне безупречное, но зато честное. Она не посмела бы напевать ему сладкую ложь, не посмела бы сказать ему, что он не виноват – потому что он был виноват. В этот миг Ригханы очень тонко чувствовали фальшь, и Алан понял бы, если бы сестра сказала неискренне.
- Будет легче, родной, - сказала она. – Потом, не сейчас. Ты будешь помнить его долго – того, кого убил первым, пока время не заставит тебя его забыть. Тебе надо было сделать выбор, и ты сделал. Какая разница, правильный этот выбор или нет? Мы не можем вернуться назад, не можем ничего изменить, иначе тот рабочий был бы жив, а твоя магесса, скорее всего, мертва. А может, и нет. Завтра ты выберешь иначе. И послезавтра тоже. У тебя впереди вся жизнь, чтобы выбирать снова и снова. Не смотри назад.
Гвен казалось, что она говорит, как старуха, убелённая сединами. Откуда у двадцатилетней дамы, пусть и вдовы, такие горькие мысли? Но они были – и прятать их означало солгать. Лгать в эту ночь не хотелось.
- Мы выросли, Алан, - прошептала Гвен, чувствуя, как дыхание брата шевелит волосы на её макушке. – Нас обоих заставили повзрослеть, хоть мы об этом и не просили. Но наедине мы всегда можем быть самими собой – такими, какими когда-то были. Пока ты здесь, я не боюсь, что Марселетт вернётся. Он боится тебя, он отступает…
Гвен приподнялась на локте, украдкой бросила взгляд в сторону занавешенного простынёй зеркала. «Интересно, - подумала она, -  если Алан уйдёт к себе, герцог посмеет вылезти из рамы? Или на сегодня оставит меня в покое?»

Она подёргала брата за рукав.
- Может, останешься? – попросила она. – До утра тебя всё равно никто не хватится, а мне будет спокойнее. Если я останусь одна, то не сомкну глаз до рассвета. А потом и пикник просплю, и придётся тебе давиться пирогами на пару с Лианной…
О, это была уже не просьба, это был неприкрытый шантаж. Гвен хитро посматривала из-под полуопущенных ресниц, прикрывала улыбку ладонью и почти наверняка знала, что никуда Алан не уйдёт. Поедать пироги вместе с младшей сестрой, которая наверняка и щёки, и нос в повидле вымажет, куда как весело!
Засыпая, Гвен ещё бормотала что-то укоризненно в адрес покойного супруга – мол, храпел негодяй так, что дубы шатались, а ей через две стенки слышно было. Вот так, умудрившись пролезть Алану под руку и живым якорем приковав брата к перине, она и провалилась в сон.
Наутро служанка насилу её растолкала. Виконт уже благополучно исчез – «и когда только?» – с зеркала стащили простыню, а на спинке стула висело платье из мягкой шерсти. Чёрное, разумеется. Гвен тут же наморщила нос, наотрез отказываясь рядиться в траурное тряпьё, но выбора не было. Пришлось снова изображать из себя добропорядочную вдову и спускаться вниз, в просторный холл, где её уже ждала Лианна с корзинкой для пикника.
- Мы поедем, мы поедем, мы поедем!.. – напевала младшая себе под нос, уже простив вчерашнюю неулыбчивость и неласковость сестры. Гвен тут же почувствовала себя виноватой.
- Какая ты молодец, уже всё для нас собрала, - неловко похвалила она и тут же спохватилась: - Где же Алан? Если проспал, то поедем без него!
Она нарочно повысила голос, чтобы брат наверняка услышал.[AVA]http://s1.uploads.ru/kZQ1P.jpg[/AVA]

Отредактировано Гвен Ригхан (2016-07-11 22:58:58)

+1


Вы здесь » РЕНЕГАТЫ » Предисловие » Дары осени